«– Вова? — наобум спросил я у богатыря.

– Никак нет, господин президент! Василий!

– Да мне по хрену, как тебя… — простонал я, хватаясь за голову. — Ты, Вова, ответь мне на три вопроса… только не ори так больше никогда, первый и последний раз раз прошу… Во-первых: какой сечас месяц? Во-вторых: кто у меня премьер-министр? И в-третьих: где, черт тебя побери, мои носки?..»

Люблю этого писателя
Но он плохо кончит

Третий том «Древнего» напоминает одновременно «Звёздный десант» Верхувена, «Время московское» Зорича и «Императоров иллюзий» Лукьяненко — однако без следов присущей перечисленным произведениям кино и оперы остроумной лёгкости. «Сделано добротно», — вот что сможет констатировать всяк погрузившийся в четыреста страниц этого плотного текста. Со старанием, но без блеска. Хотя хорошо уже то, что у вражеских пауков есть человеческое лицо, которое не боится показать нам автор: «Шшекх непроизвольно пошевелил тазовыми усами, что являлось выражением высокой степени злобы. Откуда-то, словно снег на головогрудь, свалилось это отвратительное содружество Людей. Люди были настоящими хищниками, свирепыми и безжалостными».( Read more... )

Второй сборник возрождённого «Времени учеников» хорош. В нём три по-своему достойных и интересных вещи, но четвёртая затмевает их напрочь. Заглавный роман Карена Налбандяна — натуральный шедевр постстругацкого жанра. Автор выточил зеркало, в котором, помимо чуть ли не всех романов братьев, отразилась еще и чёртова прорва всяческих актуальных смыслов. В авторе чувствуется по-настоящему умный человек. Его ловко скроенный и блестяще исполненный роман побивает по очкам и страдания Рыбакова, и остроумие Успенского. Из-за предельной насыщенности его невозможно пересказать, хотя очень хочется, фабула там — ого-го!( Read more... )

Четвёртый «Терминатор» оказывается фильмом о жидкометаллическом тимуровце, который явился из будущего, чтобы спасать котят и переводить через дорогу старушек. Когда Джон Коннор разнёс его по привычке из гранатомёта, тот распался на ораву хныкающих детишек: «Дяденька, дяденька, мы хотим домой… Зачем ты в нас стреляешь, ты же добрый?..». Растроганный борец с машинами заплакал и поклялся никогда не брать в руки оружия. После просмотра этого шокирующего фильма у шестнадцатилетних братьев Кости и Стаса открываются глаза. Они видят, что мир изменился: в нём свирепствует эпидемия глобального подобрения. Батюшка в церкви клянётся в дружбе с католиками, хулиганы ищут, кого бы защитить и спасти, евреи обнимаются с арабами, в США выбрали в президенты негра. Население массово бросает пить и курить, а торговцы отказываются брать за товары деньги. Мир рушится, и только чудом оставшиеся нормальными братья могут установить причину напасти: так на людей действует код, зашифрованный в хите раскрученной поп-певицы. Какое-то время сопротивляться ему могут только глухие. Агрессивное добро атакует, мир надо спасать.

Братья, пережившие массу абсурдных приключений в давней трилогии «Остров Русь» (первая её часть была экранизирована фильмом «Азирис-Нуна»), повзрослели на пять лет. Один из них, Стас, пребывает во власти сексуальных страданий. От лица второго, Кости, ведётся рассказ, и красок для живописания брата он не жалеет. Шутка в том, что реальный Стас — один из авторов книги. Заменив своему отцу Юлию Буркину ушедшего в звёздную тень Лукьяненко, он уже успел рассказать о проблемах потери невинности в более толстом и чуть более серьёзном сольном романе.

«Остров Русь 2» сделан в низком жанре площадной клоунады. Это сценарий для КВН, здесь почти не говорят спокойно, без аффектации, и не умеют тонко шутить, только хохмят, ожидая немедленной реакции зала. Как водится, главным объектом для осмеяния выступает профессиональная попса: примадонна Самогудова с фаворитами Лёликом и  Грелкиным, патриарх Комбинезонов с лицом крёстного отца и даже козлобородый рок-идол Расчёскин. Мелькает региональная экзотика, вроде томского губернатора Вольфрамова, искусствоведа-любителя со страстью к перевоплощениям. И, конечно, не обойтись без фэндомовского капустника: проводится конкурс «Рваная клизма» под судейством трёх благородных кабанов: Нестора, Кагана и Наума.

Однако и в такой грубо нарубленной окрошке попадаются кусочки вкуса потоньше. Оказывается, что известный по старой трилогии ласторукий Смолянин в промежутке между романами служил в отделе защиты вымышленной реальности, внедряясь в литературные миры, чтобы исправить книги, «испорченные» злыми авторами. Он спас Муму, не дал утонуть Катерине, взорвал рельсы перед Анной Карениной. Правда, порой случалось, что в процессе исправления книга схлопывалась как чёрная дыра. Коллега Смолянина Кумок мало того, что сохранил Мересьеву ноги, так ещё и попытался спасти самолёт, после чего пропали и книга и сам Кумок. Однако главным делом своей жизни Смолянин считал исправление семитомной эпопеи Толкиена «Властелин колец». Ведь негодяй-профессор вдоволь покуражился над своими героями: дал Горлуму сожрать Сэма и Фродо, заразил Арагорна чахоткой, а Гэндальфа заставил вступить в коалицую с Саруманом, после чего Саурон стал организовывать в Средиземье колхозы…

Эстонский русский патриот Виктор Косенков узурпировал ранее коллективный псевдоним «Виктор Бурцев» и выпускает под ним уже второй роман о мужественных советских журналистах, противостоящих оккультистам Третьего рейха. Как и предыдущий «Не плачь по мне, Аргентина», «Вечное пламя» эксплуатирует стилистику молодогвардейской серии «Стрела» (а также «Искателя», «Подвига» и прочих «Военных приключений» 60-70 годов). В те строгие брежневские времена тема зомби не так уж часто всплывала в книжках «про партизан и разведчиков» (одним из исключений был роман Насибова «Безумцы», инсценированный под названием «Эксперимент доктора Абста»). Ныне фашистские зомби проходят по разряду забубённого треша, вроде фильма «Хроники ада» (он же «Главный калибр»). Тема же «красные каббалисты против нацистского вуду» носит юмористический оттенок со времён гумилёвиады Лазарчука и Успенского. А вот Косенков-Бурцев замечателен тем, что абсолютно серьёзен и на диво глубок. Он первый правильно понял фразу «Наши мёртвые нас не оставят в беде» — в его романе она играет в полную силу.

На три четверти «Вечное пламя» представляет собой реалистичный роман о первых неделях войны, об окруженцах в Белорусских лесах. Не Василь Быков, но и не Иван Кошкин — ровная простоватая проза, правдивая настолько, насколько правда доступна автору. Показаны жители, приветствующие немецкий порядок, солдаты, подбирающие «пропуска» в плен, немцы, намеренно не трогающие крупные колхозы. Но автор на стороне бойцов, оставшихся верных присяге: им постепенно открывается демонический характер идущей с Запада силы, и они видят, как в ответ пробуждаются ужасы местных болот.

В романе есть несколько сцен настоящего хоррора, есть куцые главы про «опыты Аненербе» и «красных магов». Такое впечатление, что ими Косенков отдаёт формальную дань жанровой серии. Но на последних ста страницах из-под этих приключений и фантастики появляется рука совсем другого Автора, который пишет книгу не о зомби и военных демонах, а о самом важном: о том, что в русских церквях живёт Бог и что земля эта не только для того, чтоб качать нефть или растить картошку. Из форматного китча прорезается голос мистика, чувствующего подземное шевеление ушедших в землю поколений. Кажется, что в последних своих романах Косенков нащупывает тему и пробует себя в чём-то настоящем, ещё не оформившемся. Выглядя простаком, он будто знает своё направление. Рвётся из куколки Большой писатель, пробуждается с каждым текстом всё чаще. Что-то будет, когда он перестанет пользоваться псевдонимом.

Претензии к отечественным беллетристам, берущимся за работу в каком-либо масскультном жанре, часто сводятся к нежеланию авторов соблюдать жанровые рамки. На самом-то деле корень их проблем лежит в убогости фантазии и отсутствии дисциплины мысли — именно эти изъяны борзописцы пытаются компенсировать смешением форматов. К тому же амбиции: многие думают, что шедевр самозародится, если смешать в одну кучу моменты фэнтези, научной фантастики, хоррора, боевика, детектива, любовного романа и патриотических (либеральных) философствований. И, кстати, хоррор в этой куче — элемент самый уязвимый, требующий тонкой настройки. Чтобы он работал как надо, необходима стилистическая цельность, кропотливая детализация — это мало кому даётся, всяк норовит свалиться то в треш-боевик, то в народный сказ. Хотя примеры частичных удач есть, взять хоть прошлогодний роман «23» украинца Игоря Лесева. Там сгущался настоящий присущий хоррору морок, беда лишь в том, что человеческая и писательская несостоятельность автора то и дело оборачивалась непроизвольной пародией. Александр Варго тоже из южан, действие его романа происходит в Краснодарском крае. И на общем фоне его работа выглядит весьма выигрышно. Если искать аналогии среди американцев, то Варго, конечно, не Кинг, не Баркер, не Маккамон, но вполне себе Дин Курц — крепкий ремесленник, набивший руку на мистических триллерах третьего сорта. Его проза — несомненный китч, но китч очень цельный, без капли иронии, без явной глупости, изобретательно сложенный в непростую структуру и подчиняющийся ясной системе мотиваций и отношений персонажей.

В центре истории — четверо друзей, навлекших на себя в юности некое проклятие и встречающихся через двадцать лет, чтобы спасти себя и своих близких. Их социальные роли традиционно российские (из TV-сериалов): один стал коррумпированным начальником милиции, другой — криминальным авторитетом, один — местным бизнесменом, другой — американским. Весь антураж, пейзажи и интерьеры тоже безликие, сериальные, да и облик мистической угрозы совершенно космополитический, ничего посконно-фольклорного в ней не усматривается. Географические названия звучат знакомые (Краснодар, Туапсе), но истории у этих мест нет — судя по всему, двадцать лет назад здесь уже существовал тот же бандитский капитализм, что и ныне. То есть, продукт выглядит полностью вторичным. Однако вывозит экспрессия и детали, на которые автор мастак.

Варго строит ужасное на отвращении: громоздит одну запредельную гадость на другую, и отчего-то, в отличие от многих (того же Лесева), у него это получается не смешно, по-серьёзному. Почти нет убивающей хоррор предсказуемости, узнаваемости. Автор всякий раз, когда напрашивается обкатанный штамп, изворачивается и пускает в ход нечто не совсем тривиальное. Не сказать, что получаешь удовольствие, — это как-то по-другому называется, но читаешь, как прикованный, без позывов бросить. К персонажам сочувствия нет, но интересно — всех перебьёт привязавшийся к ним демон или кто уцелеет всё же? В общем, редкий профессионализм налицо.